Борис Алмазов: "Всякий спорт приучает работать, не надеясь на результат"
Борис Александрович Алмазов – один из любимейших преподавателей студентов ФЭУП. О том, что он замечательный писатель и автор- исполнитель, знают все его студенты. Но это его настоящее. А вот о чём мечтал юный Борис Александрович, знают далеко не все. А одним из его заветных желаний были лошади. И вот об этом замечательном мире, мире конного спорта, о его былых годах и проблемах насущных, и состоялась наша с Борисом Александровичем беседа.
- Борис Александрович, расскажите, пожалуйста, когда у Вас появилось желание ездить верхом?

- Дело в том, что за мной поколения кавалеристов. И всю мою жизнь для меня человек на коне – это символ настоящего мужчины; мужчина – это всадник, всё остальное – это не мужчина. И поэтому первая игрушка у меня была, конечно, хворостина, на которой я ездил. То есть эта культура в общем и идеал вот этой кавалерийской культуры, он для меня существовал. И я всю жизнь хотел ездить верхом. И всю жизнь мне было негде. Поэтому после седьмого класса, только за эту приманку я отправился в деревню и стал конным пастухом. Здесь, под Питером. И в общем кое-как в седле сидеть научился. Понимаете, ездить на лошади крестьянской и ездить на лошади спортивной – это всё равно как запускать змея и летать на реактивном самолёте. Это совершенно разные вещи. И, конечно, после того, как я лето целое отъездил верхом на вот этой самой крестьянской лошади, никаких других мыслей, кроме как мыслей ездить верхом на спортивной лошади и вообще заниматься конным спортом, уже просто не было.

- И как же эти мечты воплотились в реальность?

- А это целая легенда! Я пришёл в Ленинградский Манеж (бывшая Высшая Кавалерийская Николаевская Школа, находилась на Лермонтовском пр, 54 - прим.авт.). А я уже метр семьдесят. Великоват. Мне уже четырнадцать лет. Там берут с десяти. А конкурс – умопомрачительный. Ну меня, естественно, не взяли сразу. А там был тренер. Солдаткин такой. И фамилию-то я помнил. Потому что мой дядя был артиллеристом, но в тридцать седьмом или в тридцать восьмом году, когда артиллерия ушла с конной тяги, лошадей сдали. А он был чемпионом Ленинграда, по-моему, за тридцать восьмой год, по офицерскому конкуру. И он свою выезженную лошадь продал спортсмену, вот этому Солдаткину. И когда я пришёл в манеж (а мама мне его фамилию называла), я говорю, что вот у Вас до войны была кобыла Ласточка, офицер Вам её продал. Он говорит: «Да, конечно, помню эту лошадь. Замечательная лошадь, замечательный офицер. Как его жизнь? Вы кто?» Я говорю: «Я его племянник. Это мой дядя. Он умер». «Как умер?» «Он погиб». «Завтра приходите». После этого я стал заниматься. Семейственность такая.

- А Вы принимали участие в соревнованиях?

-Да, конечно. Скакал метр тридцать, метр шестьдесят. Скакал кроссы по пересечённой местности. В общем, я создавал такую кавалерийскую массу для выдающихся спортсменов, которые были. Скажем, среди тех, у кого я был фоном, наверное, он меня и не помнит, был Смыслов. Целая семья, великолепные всадники. - Расскажите, как у Вас складывались отношения с лошадьми. - Я открою страшную тайну: если бы сейчас мне подарили коня, я бы сделал бы всё, чтобы его передарить. С возрастом очень всё сильно меняется. То есть раньше, в возрасте восемнадцати-двадцати лет, когда я видел лошадь, даже запряжённую в телегу, то я уже больше ничего на этой улице не видел, кроме этой лошади. Сейчас я в лошади вижу очень много, гораздо больше, чем среднестатистический гражданин. Но вот такой волны восторга, желания подойти и постоять рядом, вдохнуть этот запах, у меня уже нет. Не потому что я, так сказать, притупился с возрастом, нет. Время изменилось. Тогда на весь Питер было лошадей сто! Это было такое чудо! Это было такое – это очень важно – противопоставление моей жизни всему окружающему, что меня очень сильно всегда не устраивало.

- Расскажите про лошадей, которые у Вас были.

- Ну какие лошади были? Сначала были учебные лошади, которые были «скамейки», Характеры у них были плохие, но они были достаточно умны, они были, как всякие старики, умудрены опытом. А первая лошадь была, Ракета её звали. Это ещё была та «ракета»! Эту Ракету выпасли где-то, она была, по-моему, мягко говоря, беспородная лошадёнка. Но кавалерийская, конечно, верховая. Но со страшной судьбой: она стояла в холодной конюшне, и у неё выработался конюшенный порок, она жутко мёрзла и у неё была привычка ложиться в собственный навоз. Греться чтобы. И вот только её вычистишь, только она проела корм, думаешь, ну всё, домой сейчас пойду, и тут из неё вывалилось, и она в это всё ложится! Ой, и всё сначала опять! Её чистить, она чистой должна быть, потому что это же всё завтра засохнет, и никакими силами не отчистишь. И, в общем, ты идёшь домой, как цветок душистых прерий. В вагоне едешь в трамвае на задней площадке, благоухаешь так! Потом пошли лошади. И последняя лошадь, которая была (мне уже было двадцать семь лет), кобыла была. Ох, какая была кобыла! (восхищенно). Метр семьдесят-семьдесят два, семьдесят четыре в холке, гугенотка. И красавица, и умница. И ляпнулись мы с ней очень здорово. Поскользнулась она у меня, и я сел на булыжник. Вот. Ну что о ней говорить! Потом приходил на неё смотреть. У неё жеребята были потом. Это была чистокровная верховая, то есть английская скаковая. Вот так. Конечно, это было счастье! Но это было счастье, ради которого нужно было пожертвовать всем. И должен сказать, что, как всякий нормальный человек, всем я пожертвовать ради этого не смог. Ну ещё и судьба так подтолкнула, что и не надо. Вообще, жертвы должны быть до определённой поры. Жертвуйте, пока это не ломает вам судьбу. Ну что бы вот, если б я всем пожертвовал? Ну, был бы какой-нибудь разряд. А никаких ни книжек, ни вас, ничего бы не было. Так что вот. Всё это я помню, всё это я безумно люблю, ничего бы я не изменил, если б сейчас вернуться к началу.

- Чему Вас научили лошади?

- Они научили меня тяжело работать каждый день. Тяжело работать. Причём, всякий спорт, а конный в частности, конный в большей степени, приучает работать, не надеясь на результат. Никакого результата нет: вот ты чистишь лошадь, ну молодец, её нельзя не чистить, ты кормишь лошадь. Там пятьдесят раз поднял штангу – ты стал сильнее. А пятьдесят раз вычистил лошадь – ничего не произошло, она просто чистая и всё. То есть это нулевой цикл. В конном спорте нулевой цикл такой обширный, что ни на что другое времени не остаётся. Потом можешь поездить, а потом может тебе ездить не захочется. Вот этот вот если нулевой цикл убрать, то это получается, как говорил наш тренер, кататься на лошадях. Это, в общем, половина конного спорта. Хотя у профессиональных конников, там и конюхи, и зоотехники, и тренеры и так далее, и так далее. Но это совершенно другая музыка.


© 2007-2008, Отдел по связям с общественностью СПб ГУФК им. П.Ф.Лесгафта
ГлавнаяКультураСпортОбразованиеНаукаТрадицииСайт университета Лесгафта